Главная » Музей » Краеведы » Семеринов Иван Игнатьевич

Семеринов Иван Игнатьевич

«Самойловка и самойловцы в недалеком прошлом» - это название неопубликованной книги самойловского краеведа Семеринова Ивана Игнатьевича. «Я не поэт и не писатель и за прожитую жизнь  ничего не написал», - скромно говорил он о себе. В Самойловском архиве создан целый фонд, включающий в себя 43 единицы хранения, которые в течение  нескольких десятков лет собирал Иван Игнатьевич. Это воспоминания уроженцев слободы Самойловки о дореволюционных годах, о  гражданской войне и периоде коллективизации сельского хозяйства. Проживая вдалеке от своей малой Родины - в Саратове, Ленинграде, Москве, сердцем он всегда был верен Самойловке. Каждый год приезжал навещать родственников. Был членом Самойловского краеведческого общества, а так же – одним из инициаторов создания краеведческого музея в Самойловке. В 1967 году предложил проект и план работы по организации краеведческого музея.

Семеринов Иван Игнатьевич родился 27 апреля 1902 года в слободе Самойловка Балашовского уезда в семье крестьянина. Детство мальчик провел в украинской хате, покрытой соломенной крышей, на улице Москаливке.[1]  

В 1912 году родители отвели мальчика в начальную школу. «Учился я плохо, - вспоминал Иван Игнатьевич, - два года просидел в первом классе, на второй оказался у другой учительницы Серафимы Ивановны Никольской. Она сумела дать мне направление в учебе,  и после окончания начальной школы поступил в Самойловскую церковно-приходскую двухклассную школу. Успешно ее закончил через два года. Отец, видя мои старания, решил продолжить мое учение в Балашовском ремесленном училище». Именно в этот период любимым занятием Ивана становится чтение и записи в личном дневнике. Первая запись датирована 1 января 1919 года, последняя 15 марта 1924 года. В дневнике отражены важные события в жизни Ивана и в жизни жителей Самойловки. Описываются взаимоотношения молодежи, обучение в Балашовском ремесленном училище. Вот некоторые из событий, отраженные в записях: 22 июля 1919 года Самойловка была захвачена казаками, которые разыскивали коммунистов, при этом в слободе несколько дней было безвластие. В конце 1919 года организован кружок Самойловской коммунистической молодежи и кружок самообразования учащихся. 5 февраля 1920 года был пожар в Самойловском волостном исполкоме. Накануне этого дня на железной дороге возле Святославки от паровоза оторвались 30 вагонов с солдатами, из-за сильного мороза большинство человек погибло. Часть солдат были похоронены в братской могиле на Самойловском кладбище. 8 апреля 1921 года Самойловку заняла банда Попова. 7 мая 1921 года школа II ступени переехала в новое здание.

Ниже приводятся некоторые записи из дневника Ивана Игнатьевича.

«7 января 1919 года. Вторник. Праздник Рождества Христова. Меня разбудили два мальчика своим пением. Они так громко кричали, что задыхавшись не могли выговорить слова. Я попросил их не торопиться, но они не могли приостановить свои радостные лица и поставить их в серьезное положение. Когда мальчики кончили славить Христа, папа дал им по 10 копеек. Они были довольны, и переглядывались между собой, показывая друг другу свои гривенники. Обождав немного времени, я встал, оделся и пошел к церкви, где уже читали часы. Стали петь херувим. В церкви сделалось так тесно, что меня задавили бы, но, кстати, я был большой и мог оттолкнуть любую женщину. Я пришел домой, напившись чая, отправился к Ростовцеву и там поиграл в карты. Мы пошли на Сошейную[2], там встретили барышень и, погуляв немного, отправились в Коневскую школу на спектакль. Так прошел этот день».

Иван ежедневно вел записи в дневнике, указывая все религиозные праздники, посещение службы в Успенской церкви, утренние  молитвы, венчания своих друзей. В первых записях интерес вызывает обращение к девушкам – «барышни», а к юношам – «кавалеры». В начале 1919 году в Самойловке еще работало частное учебное заведение 2-го разряда А.И. Митякиной, с воспитанницами которой общался Иван. Молодежь по вечерам прогуливалась по центральной улице слободы, посещала спектакли народного дома, общалась в Клубе союза служащих. В дневнике от 22 ноября 1919 года прослеживается изменение в обращении к сверстникам: «Вечером я пошел в школу на репетицию спектакля. Там была вся наша компания -  барышни и кавалеры или сказать ученицы и ученики». В дальнейшем, слова барышня и кавалер уже не употребляются, а заменены обращением ученица, ученик, товарищ.

 Просматривая дневник, можно восстановить хронику родного края с первых лет Советской власти, отношение молодежи к новому правительству, забытые факты из жизни самойловцев.

1919 год. Гражданская война. В Балашове свирепствует эпидемия оспы и тифа. 1 июля 1919 года город был занят войсками Деникина. Занятия в ремесленном училище прекратились. Иван был вынужден бежать домой, в Самойловку.

«22 июля 1919 года. … Смотрю, народ с площади идет, да быстрыми шагами. Говорят, что там ходят солдаты и все забирают: скотину, одежду. С Павлом мы отправились на площадь. Пришли. Смотрим, орудия на площади нет. Солдата ни одного, не так как раньше. Зашли в исполком – ни души. Возле базарных лавок толпится куча народа. Крик, шум, беготня. Кто сбивает замки, кто несет товар:  нитки, калоши, ботинки, заслонки к печке, словом, все что рука схватила. Ночью потребиловки с разными дорогими материями и с сахаром разграбили. Мы посмотрели и пошли скорей домой. Чтобы это значило? А вот что. Нашу Самойловку почти со всех сторон окружили казаки. Осталась только одна дорога не отрезанной - на Каменку. По ней бежали все наши властители коммунисты. Вечером в 7 часов поднялась стрельба в различных местах поселка. Я выбежал за двор и увидел шесть человек ехавших с двух сторон к лаборатории. Один забежал к доктору и спросил: «Что это у вас, лазарет что ли?» Доктор, видя, что это казаки с погонами и николаевскими значками с испугом сказал: «Нет, это земская лаборатория». Казаки больше ничего не спросили и уехали в лазарет. Что там было, того я не знаю. Говорят, спрашивали евреев и искали коммунистов. Вечером проезжало еще пять казаков…». Иван стал свидетелем вторжения в Самойловку отряда Деникина. Судя по воспоминаниям, произошло это событие в 3 – 4 часа дня. Проведя погромы против евреев и коммунистов, ночью деникинцы оставили Самойловку. Несколько дней в слободе было безвластие[3]. «… По Самойловке разъезжает одна разведка. Дней пять не было никакой власти ни кадетской, ни советской. Было тихо и спокойно. Жители стали ехать в поле и принялись за работы, как вдруг советские войска стали наступать. 28 июля опять пришла советская власть и стала продолжать начавшуюся до эвакуации мобилизацию, в которую попал мой отец. Папаша уехал служить.  «Защищать свободу» -  как говорили коммунисты …».

В Балашовское ремесленное училище Иван больше не возвратился, но и в Самойловскую школу II ступени его не принимали. Родители пригласили заниматься с Иваном репетиторов, за что платили 100 рублей в месяц. «Целые дни я занимался. Вечером ходил гулять в сад, в лес, на речку и каждое воскресенье в театр. Все мне шло в руку и техника, и физика, и математика. У меня было два репетитора, учитель Семен Николаевич Габузов, он был техник-инженер, математик. Его жена Мария Васильевна со мной занималась по русскому, истории и другим предметам». Осенью Ивана приняли во вторую группу школы II ступени.

«1 января 1920 года. … Состоялось учредительное собрание, на котором организовался кружок самообразования учащихся. Было избрано правление кружка 5 человек, в который я был назначен заведующим имуществом кружка. Перед этим, за несколько дней, был организован кружок Самойловской коммунистической молодежи, который всеми силами старался подавить кружок наш - самообразования учащихся».

Коммунистический союз молодежи, действительно, через несколько месяцев поглотил кружок самообразования учащихся. В конце декабря 1919 года было созвано общее собрание революционно настроенной молодежи Самойловки, проводившееся в доме Федора Божко. Участники этого собрания, ставшими на нем первыми комсомольцами слободы Петр Сложеницын, Павел Лавриков и Виктор Долженко рассказывают, что Федор Божко выступил перед собравшимися с докладом о значении Российского Коммунистического Союза Молодежи и предложил желающим записаться в члены комсомола. Из 30-40 присутствующих изъявили желание вступить в члены РКСМ тринадцать человек. Помимо Сложеницына, Лаврикова, Долженко на этом собрании в члены РКСМ вступили Александр Ковтунов, Федор Карманенко, Григорий Семенов, Григорий Киселев, Никифор Сокиркин, Борис Божко, Сидор Куликов, Александр Куликов и другие. В тот же вечер состоялось организационное собрание членов комсомола, на котором была оформлена первая в слободе комсомольская ячейка. Главой ее был избран Федор Божко. Рост организации в этот период был очень большой. Если в начале 1920 года в ней насчитывалось 20 комсомольцев, то к концу года – 72. В 1921 году в Самойловке было три комсомольские организации: Самойловская слободская, Коневская и железнодорожная. Слободская комсомольская организация была реорганизована в волостную базовую ячейку КСМ, а через некоторое время в волостной комитет комсомола. Секретарем базовой ячейки был Сидор Куликов, членами бюро – Никифор Сокиркин, Григорий Киселев, Федор Божко[4].

«5 февраля 1920 года. Нынче случилась такая история. В 12 часов дня  я собрался в волостной исполком. Дохожу до улице Гноянки, слышу звонят в набат и стрельбу. Проходивший мимо старик сказал, что горит исполком. Я поторопился. Здесь была страшная суматоха. Из двери выносили шкафы, стулья. В стороне стояли столы, на которые навалено множество бумаг, книг, папок. Начальник милиции распоряжался, сидя верхом на лошади. Мы таскали снег. Да пожар красивое зрелище, но жалкое. С чувством уныния я пришел домой. Дома мама толкла в ступе зерно и семечки.  Эх! Я вздохнул. Горькая жизнь настала, но ничего не сделаешь нужно добывать себе пищу. Я разделся, взял пехтиль и принялся усердно за работу. Мама мне рассказала, что не доезжая Святославки, на железнодорожном пути оторвались от паровоза 30 вагонов с солдатами. Была метель, и все замерзли. Теперь у нас на кладбище вырыли большие ямы и обозами возят тела замерзших, которые уже раздеты,  разуты и обобраны как нужно, и чуть не голых, а некоторых даже голых бросают в яму».

«8 апреля 1921 года. Еще со вчерашнего дня я видел суетливость и беготню наших властей. С утра началась эвакуация, которая продолжалась до самого утра следующего дня. Из окна школы я увидел, что все коммунисты вооруженные бежали на вокзал. Впереди Пеков (председатель волисполкома), а самый задний Гаврило Иванович Божков, который не расстается со своей толстой палкой. По-видимому, была опасность. Я сделал предложение немедленно расходиться, и мы поспешили домой.»

 В этот день в Самойловку вторглась банда Ф. Попова, действия которой сопровождались грабежом селений и ссыпных пунктов, а также террором по отношению к представителям партийно-советского и продовольственного аппарата.

С огорода дома, где жил Семеринов Иван, хорошо просматривалась дорога в село Благовещенку, по которой приближался отряд Попова. «… С Колей Коробейниковым и Бондаренко мы наблюдали как будет наступать неприятель на Самойловку. Мы вышли на огород и стали всматриваться в чернеющие точки на горе, определяя, что это будет. Я говорил, что спускается какая-то кавалерия. Бондаренко говорил, что это стадо рогатого скота. Но мы вскоре удостоверились, что это действительно кавалерия. Та первая чернеющая точка сделалась уже большим черным пятном, еще минута и нам стало ясно, что это куча кавалеристов. Эта куча, начавшая подъезжать к Самойловскому кладбищу, вдруг рассыпалась в цепь, пустили лошадей во весь … и стали стрелять залпами. Я бросил наблюдательной пункт, побежал во двор. Схватил топор и стал разбирать телегу. Несколько раз я выбегал на огород и смотрел, как в Самойловку вскочила разведка и рассыпалась по улицам. За ними саженей в триста  на тройке хороших лошадей едет сам атаман этой шайки Попов, а следом и его войска. Пять минут спустя, один за другим поповцы стали забегать к нам во двор смотреть лошадей, но так как у нас были плохие лошади, то взять их отказались. Заставили запрягать в телегу соседских лошадей. Делать было нечего. Я начал запрягать. Когда все было готово, в телегу сели три человека посадили меня и поехали. Доехав до середины улицы Нарижнивки[5], мы остановились между множеством других подвод.  На вокзале затеялся бой. Сначала слышались ружейные выстрелы, затем пулеметные и загудело тяжелое орудие. Через тридцать минут приказали обозу идти обратно. Началась суматоха. Ехали как попало, одним словом не разбери бури. На своем пути я видел, как несли награбленную муку, стекла, железо, дуги, ручки и другое. Я сразу понял, что это начали грабить райпродком и кооператив. Свидетелем многого я не был, да не желал быть. Слышал от других, что было собрание, на котором оратор говорил речь. Слышал также, что разграбили запасы зерна, которые были запасены для посева и находились на станции в элеваторе. Слышал, что прихватили всех коммунистов на вокзале, и некоторых из них убили, а некоторые убежали и спрятались. Итак, эта поповская банда вступила в Самойловку в одиннадцать часов и в 3 часа дня выехала. После того как они выехали из Самойловки долго еще гремело оружие с двоих сторон со стороны Святославки и со стороны Елани. Говорят, что поповцев здорово били с двух этих сторон снарядами. Вечером этого дня было все тихо, на вокзале были уже красные войска».

Банда Попова на Самойловку двигалась из Баланды[6]. Первым населенным пунктом по пути в Самойловку было село Благовещенка, задерживаться в котором они не намеревались. Не доезжая Самойловки, от главной колонны отделилась группа всадников и поехала в обход села – грабить элеватор. Подъехав к элеватору, бандиты подожгли железнодорожный мост, чтобы не дать возможности бронепоезду пройти к вокзалу по железной дороге. Основная же масса всадников, подъезжая к Самойловке, неожиданно для наблюдавших сельчан, вдруг поскакала галопом, беспорядочно стреляя на ходу и крича что-то. Так галопом бандиты и пронеслись до самого центра села, наводя страх на население.

Бандиты пытались искать коммунистов. Многие ответственные работники приняли меры конспирации. Но без человеческих жертв все же не обошлось. На территории элеватора и железнодорожной станции Три Острова бандиты обнаружили заведующего волостным земельным управлением Константина Ефимовича Голодова и заместителя начальника милиции Петра Мироновича Сухомлинова. Их пытались взять живыми, но коммунисты упорно сопротивлялись и долго отстреливались от нападавших. В ходе этой неравной борьбы К.Е. Голодов был убит, П.М. Сухомлинов, не желая сдаваться живым в руки бандитов, застрелился. Они с почестями похоронены в Самойловке на Красной Площади.

Долго находиться в Самойловке бандитам не пришлось. Они узнали, что из Балашова вышел бронепоезд, и приняли срочные меры к отступлению из села. Переправившись через Терсу в брод и сбросив в реку часть награбленного ими зерна, бандиты направились к Ольшанке. К моменту прихода бронепоезда они успели перейти линию железной дороги и двинулись по направлению на село Еловатку и далее к Царицыну[7].

«26 апреля 1921 года. Больше двух недель прошло после набега банды, но беспокойство населения не прекратилось, по всей Самойловке был повальный обыск, вчера забрали заложников, которые на днях отправляются в Балашов».

«10 мая 1923 года. У нас идет подготовка к экзаменам. Приехал новый учитель по политграмоте. Этот предмет, оказывается, необходим при сдаче экзаменов. Приходится терять много времени на его изучение. Притом, три раза в неделю хожу слушать лекции, которые читаются шкрабами и коммунистами. Вступал в члены РКСМ, но по инструкции губернского комитета отпал. Занимаюсь усиленной подготовкой к экзаменам».

«8 июня 1923 года. Прошел экзамен по космографии, тригонометрии и немецкому языку. Сегодня экзамен по французскому языку. Осталось сдать политграмоту и экономическую географию. А тогда? Что тогда? Выпускной, выдача дипломов. А тогда куда хочешь. Да, если бы куда хочешь, а в действительности дело не так обстоит. Многое значат деньги, куда не кинь все деньги и деньги. … Да, и при настоящем государственном строе нужен капитал и общественное положение. Хорошо тем, у кого таковы родители. Да равенство и братство это только слова, одни слова».

 «9 июня 1923 года. … Думаю попытаться вступить в союз РКСМ. Делать нечего, нужно подделываться к современной жизни, надо устраиваться, надо подстраиваться к современным течениям. Ведь господствующей партии все дозволено. Авось вылезешь на путь праведный, не будешь в лапах нищеты».

«В воскресенье, 10 июня,  я был принят в ряды РКСМ кандидатом с 2-х годичным стажем».

В 1923 году, после сдачи экзаменов, от Еланского уездного отдела народного образования[8] Иван получил командировку в Саратов на второй курс Землеустроительного практического техникума, который закончил в 1926 году.  

Семеринов И.И. был принят на работу в Саратовский губземотдел. В 1928 году сдавал экзамены в Московский межевой институт. В том же 1928 году женился, родилась дочь.

В стране в 1928 году начинается коллективизация сельского хозяйства и раскулачивание. В 1927 году в Нижнем Поволжье было коллективизировано 1,6% хозяйств, в 1928 году 3,8%, в 1929 году 62,7%. Весной 1929 г. коллективизация развернулась в селах Самойловского района, где имелись машинно-тракторные колонны:  Криуше, Каменке, Песчанке. Встал вопрос: как быть с кулаками, если колхоз охватывает целое село? Крайком решил, что в таком случае кулаков тоже следует принимать в колхозы.  «При переводе целых селений в колхозы, говорилось в резолюции Крайкома, считать возможным допущение кулачества при непременном обобществлении и передаче в неделимые капиталы основных средств производства (рабочий скот, машины и пр.)»

Такое решение привело к «засорению» колхозов. Положение было исправлено осенью, когда Крайком по указанию ЦК принял решение о чистке колхозов от кулацких элементов.

В период чистки партийных организаций, развернувшейся в 1929 году, работа каждого коммуниста оценивалась по его активной роли в колхозном строительстве, общественной работе, в классовой борьбе. Коммунисты, не принимавшие активного участия в коллективизации, исключались из рядов партии. Партия выдвинула лозунг – «Ни одного коммуниста и комсомольца вне коллективизации». Если в начале 1929 года в колхозах состояло только 15% сельских коммунистов, то к весне 1930 г. – почти все. Осенью 1929 года сплошная коллективизация охватила весь Самойловский район.

Коллективизация, раскулачивание коснулось и семьи Семеринова Ивана Игнатьевича. В книге «Самойловка и самойловцы в недалеком прошлом» этой теме посвящена целая глава, выдержки из которой приводятся ниже.

«Слобода Самойловка – это был большой населенный пункт, насчитывающий около шести тысяч дворов. Колхозы начали создаваться добровольно. Пошел в них в основном крестьянин середняк, затем стали вливаться в колхозы бедняки. Колхозы то объединялись, то разъединялись. Организационная сторона проходила болезненно. Бедняки, вступая в колхоз, ничего в него не вносили ни инвентаря, ни скота, ни семян, а результатами труда бывший бедняк пользовался наравне с бывшим середняком. Естественно это середняку пришлось не по душе. Тогда середняки начали выходить из колхоза, забирая свой скот и инвентарь. Появился в народе характерный анекдот. «Колхозное собрание. Выборы председателя колхоза. Выдвинули кандидатуру. Он начал отказываться и выставлять причины, что мол неграмотный, управлять колхозом не могу. Собрание кричит – поможем. Кандидат выставляет вторую причину – я пьяница (алкоголик), колхоз пропью. Собрание кричит – поможем». И действительно с выходом из колхозов середняков, оставшиеся бедняки помогали пропивать колхозное хозяйство. Продовольственный вопрос обострился. Середняцкие хозяйства, если и имели какие запасы зерна, старались его сберечь, зарывали в землю. Не продавали ни государству, ни населению. В этих условиях власть применила принудительные меры. В села, в том числе и в Самойловку, были присланы из городов так называемые «двадцатипятитысячники», уполномоченные рабочие, наделенные большой властью. Было применено к крестьянам так называемое «кратирование» - созданы комитеты бедноты.

Кратирование означало, что местная власть с уполномоченным «двадцатипятитысячником» и комитетом бедноты решало, какому крестьянскому двору и сколько нужно вывезти хлебного зерна на элеватор, для сдачи государству. Если крестьянский двор вывез положенное количество зерна, то на него вторично накладывали  кратирование. Если крестьянин вывез уже все зерно и не может выполнить условий кратности, то главу этого двора отдавали под суд. Как правило, оправданий не было. Если до суда не бежал, то попадал в каталажку, затем тюрьму в уездном городе Балашове или губернском Саратове, трудовой лагерь и прочее.

В большинстве случаев крестьяне не ждали суда, а как только получали извещение о поставке зерна, так бросали дом и из Самойловки уезжали. Я не могу разграничить «кратирование и раскулачивание», так как они проходили одновременно.

В Самойловке настоящие кулаки выехали еще до коллективизации, а некоторые в начале революции ликвидировали свои хозяйства. Так,  Данилов имел хороший кирпичный дом, хутор, торговую пристань, наемных работников. Назаров имел усадьбу за рекой Терсой, кирпичную паровую мельницу, скупал у крестьян пшеницу и экспортировал ее за границу.

Крестьяне менее зажиточные никогда не применяли наемного труда, но работали от зари до зари. Они не думали, что будут раскулачены и никуда из Самойловки не уезжали. Они то и попали под раскулачивание или кратирование.

В начале тридцатых годов я работал в Саратовском губернском управлении сельского хозяйства. Вдруг получил известие, что раскулачивание коснулось и моего отца. Я выехал в Самойловку. Установил контакт с местными властями. Мне разрешили посетить каталажку, небольшой домик, бывшую кухню во дворе усадьбы раскулаченного Курочкина, которая была превращена в каталажку-тюрьму для осужденных кулаков, ожидающих отправку в Балашов или Саратов.

Помещение было заполнено до отказа, скамеек не хватало, стояли и сидели прямо на полу. Когда я вошел все встрепенулись. Что и тебя посадили? Пошли разговоры. Отца здесь не было. Он своевременно выехал из Самойловки. Многих из арестованных я знал. Иван Львович Драка, уважаемый в Самойловке человек, регент церковного хора Никольской церкви, руководитель хора любителей песни при народном доме. Прощаясь, он сказал: «Прощай, Ваня, я не переживу заключения, мой дух надломлен, да годы уже не молодые, прощай». И действительно, больше встретиться не пришлось, где и как закончилась его жизнь мне неизвестно. Курдышев (Старостенко) Костя – крестьянин-середняк. Жил он на улице Хорошовке. Семья была большая. Костя был старшим из братьев, т.е. глава крестьянского дома. Его осудили, а остальные члены семьи успели выехать в город Орджоникидзе. Хозяйство было ликвидировано и растащено.

Дело на раскулачивание моего отца было отменено и он восстановлен в правах гражданства, т.е. право голоса. Я возвратился в Саратов и приступил к прежней работе. Прошло после моей поездки в Самойловку три, четыре месяца, точно не помню. Вдруг, на мою квартиру является Костя Курдышев (Старостенко) и рассказывает, что из Самойловки его перевезли в Саратовский трудовой лагерь. Он поведал, что в лагере их заставляют выполнять весьма неприятную работу. Вместе с другими заключенными он на Саратовском кладбище раскапывает могилы и обследует останки на предмет обнаружения золотых вещей: зубов, коронок, колец. После рассказов этих страстей Костя стал просить меня съездить в Самойловку и достать для него справку о личности. Я обещал при первой возможности ему помочь.

Прошло какое-то время. Я в Самойловке. Задача передо мной стояла очень сложная, а время ограниченное. Но нашлись люди, которые мне помогли. Нужную справку я вручил Косте Старостенко. Больше мы не встречались.

Так в Самойловке была проведена сплошная коллективизация».

В 1930-1931 г.г. Иван Игнатьевич работал прорабом землеустройства Наркомзема немцев Поволжья. Затем, поменяв профессию, работал начальником технологического отдела Саратовского завода щелочных аккумуляторов. В 1933 году поступил учиться без отрыва от производства на вечерний механический факультет Автодорожного института. В 1936 году семья Семериновых переезжает в город Ленинград, где в 1941 году их застала Великая Отечественная война.

Наталья Дмитриевна Глухова – жена Ивана Игнатьевича на второй день войны была призвана на фронт. Она по профессии врач. Всю войну спасала раненых солдат. Дочь с бабушкой уехали в Самойловку.

Иван Игнатьевич работал инженером-технологом на Ленинградском заводе №212. На заводе Семеринов получил бронь, и был назначен начальником рабочих дружин по сооружению земляных укреплений под Ленинградом.

Из воспоминаний Иван Игнатьевича: «Шла война. Я производил работы на отведенном участке с рабочими ленинградских заводов, копал противотанковые рвы. Место было глухое, базировалось на небольшую деревушку, затерянную в лесу. Связи с внешним миром не было. Военных сводок никаких не поступало. В один из дней сентября мы услышали разрывы снарядов. Затем мне доложили, что жители деревни, на которой мы базировались – ушли в лес. Это меня встревожило. Я попытался установить связь с командованием, оказалось бесполезно. Тогда избрал по карте, самую высокую точку в районе производства работ, забрался на нее и стал наблюдать, где идет бой. Определил, что мой отряд рабочих находится уже в мешке, который этой ночью может быть завязан. Как быть? Если я прекращу работы и отпущу рабочих домой без разрешения командования, а их было около полутора тысяч, то отвечать придется головой. А если рабочие не вернутся домой? Там семья.

После коротких, но тяжелых размышлений, переживаний, было принято решение, взять ответственность на себя. Пригласил всех бригадиров. Объяснил обстановку. Приказал открыть продовольственные склады и раздать всем продовольствие. Через полчаса мы двинулись на Ленинград. Следуя гуськом один за другим к утру, мы вышли из окружения и разошлись по домам. Так я оказался в блокадном Ленинграде с двумя буханками хлеба из продовольственного склада.

Ленинград в блокаде. Об этом хорошо, подробно и правдиво написано. Не буду повторяться. Я также как и все ленинградцы переживал все трудности голода, холода, бомбежки и лишения. Но есть один день в моей блокадной жизни, о котором не могу удержаться и не написать. Это 31 декабря 1941 года, в который готовились встретить новый следующий год. Жителям Ленинграда выдали по карточкам на каждого живого по одной бутылке вина, какого не помню. Получил и я. Начало темнеть, чтобы не попасть на котлеты, поспешил домой. Жил я на Фонтанке 24 кв. 48. Квартира коммунальная, проживало четыре семьи. Каждая семья имела по комнате. В живых остался я один. Часть трупов не убрана, некому убирать. Температура в квартире – 13-15 º мороза. Топить нечем, электричества нет. Водопровод замерз. Керосина одна бутылка, но его расходовать нельзя, экономлю на освещение - коптилку. Надо жить и работать. В конце сентября и октября умирали преимущественно мужчины. А женщины еще бодрствовали и стремились хоронить мужчин, а в ноябре пошла смертность и на женщин. Я же дожил до встречи нового 1942 года. Многие спрашивают, как ты уцелел?

У меня была твердая уверенность, что я должен пережить войну и это вселяло в меня силы бороться за жизнь.

После возвращения с оборонительных работ, изучив блокадную обстановку, выработал себе режим жизни и твердо их придерживался.

Первое: Отказался пользоваться заводской столовой, так как, там нужно было сдавать продовольственную карточку, а питание было один раз в день. Кроме того не все продовольствие доходило до рабочего, часть его терялась среди работников столовой. Я же питался три раза в день. Сам готовил. Для этого изготовил маленькую железную экономную печку, меньше обычного круглого ведра, поставил посредине комнаты, дымоход вывел в окно. Пища обязательно должна быть горячей. Никогда утром не выходить из дома не выпив стакана или двух горячего чая, но ни в коем случае не больше. Воды заливал перед кипячением в чайник по мере два стакана, чтобы не соблазниться и не выпить больше. Воду брал в реке Неве или Фонтанке.

Второе: Паек продовольственный выдавался на десять дней, хлеб ежедневно. Получив паек, закладывал его в большую кастрюлю и варил на десять дней. Суп замерзал. Ежедневно отрубал десятую часть, разогревал и горячим обедал.

Паек состоял из: 50 гр. мяса, стакана пшена и столько же вермишели, 50-100 гр. масла. Иногда, давали добавки, тоже в мизерных количествах. Хлеб 125 гр., притом не чистый, а с примесью. Получив хлеб делил его на три части, одну часть съедал на завтрак, а две части завертывал в бумагу и убирал подальше в шкаф или стол, чтобы не видеть и удержаться от соблазна.

Третье: Среди работников завода и жителей Ленинграда в это трудное время существовало два мнения, как способствовать выживанию. Одни придерживались теории – сохранять энергию, меньше двигаться, лежать. Другие – движение есть жизнь. Я придерживался второго мнения – движение есть жизнь. Никогда днем не ложился в постель, двигался, ходил, работал, как мог. Результаты – мои наблюдения. Те, которые придерживались теории сохранения энергии - погибли, а те которые пользовались теорией – движение есть жизнь, в большинстве остались в живых, в том числе и я.  Главным образом режим, строгий и разумный, режим во всем.

Возвратимся к 31 декабря 1941 года. Пришел домой, начало темнеть. Чтобы пройти к себе в комнату, нужно пройти через кухню. В кухне лежала мертвая одна из жиличек. Перешагнул через труп, прошел в свою комнату. Чувствовал какое-то отупение, безразличие. Ни жалости, ни волнения. Зажег коптилку для встречи нового 1942 года. Накрыл стол. Тишина. Единственное что напоминало жизнь, это тиканье ходиков. Тикают и отсчитывают минуты уходящего года. Сел за стол, но одет не по праздничному. Сверху трех костюмов лисья меховая шуба. Обут в валенки, самим сшитые из войлока. На голове спортивный шерстяной шлем, чтобы уши не отмерзли, ведь в комнате 13-15º мороза.

Слежу за стрелкой часов. Неважно правильно ли идут часы, проверить нечем, трансляция не работает. Наливаю одну треть чайного стакана вина и в 12 часов выпиваю. И пошло по всему телу тепло. Вслух говорю себе – какой же я был дурак, почти до сорока лет дожил и не знал, что от вина такое блаженство. До этого дня я не пил спиртных напитков. После этого дня я прожил еще сорок лет и выпиваю, но только одну рюмку. Никогда в жизни не был выпивши.

Первые месяцы нового 1942 года были тяжелыми для Ленинградцев еще и потому, что были сильные, небывалые раньше морозы. На Ладожском озере образовался толстый лед. Была расчищена дорога с большой земли до Ленинграда. Пошли грузовые машины с хлебом, а обратно на «большую землю» с людьми. Паек хлеба стал увеличиваться, а к апрелю месяцу был доведен до 500 гр.

В середине апреля я получил предписание выехать в Москву в командировку. Началось таяние снега, весна. Оделся в легкое платье, взял маленький чемоданчик и на грузовой машине с другими Ленинградцами переехал Ладожское озеро по «дороге жизни». Дорога уже была залита водой, машины шли по кузов в воде, были случаи, что проваливались и уходили под лед.

В Москву я прибыл только 27 апреля 1942 года. Месяц меня откармливали. Я придерживался прежнего режима. Количество пищи увеличивал постепенно и дошел до того, что съедал в день 2 кг. черного хлеба, белого хлеба не хотелось. Поправился, даже растолстел.

Меня назначили работать в городе Москве инженером-технологом на заводе №706. Дочь приехала из Самойловки от дедушки и бабушки. Жена проезжая с военной частью через Москву, по личной просьбе, была оставлена служить в московском флотском экипаже».

По окончании войны И.И. Семеринов был назначен начальником бюро новой техники на заводе №706, где проработал до 1950 года. В ноябре 1950 года Иван Игнатьевич был переведен во вновь создаваемое предприятие в Москве «КБ-1», где работал начальником технологического бюро макетных цехов.

В возрасте 54 лет, в 1956 году, Семеринову была назначена пожизненная пенсия по инвалидности, но он продолжал работу в одном из отделений КБ в качестве ведущего инженера. Работу оставил только в 1969 году.

С начала 1960-х годов наряду со своей производственной деятельностью Иван Игнатьевич приступил к составлению мемуаров о периоде своей молодости, связанной с Самойловкой и началом деятельности молодежной комсомольской организации в селе. Постепенно его мемуары становились полнее и информативнее. Семеринов начал привлекать к своему увлечению ровесников и земляков, разыскивая их по всей стране. В результате его активной деятельности многие самойловцы откликнулись на его просьбу и стали писать свои воспоминания и пересылать их на адрес Семеринова. Таким образом, в его фонде оказалось большое количество писем первых комсомольцев Самойловки, их воспоминания, причем, не только периода их юности, но и периода коллективизации, Отечественной войны. Эти материалы были использованы им при написании социально-бытовых очерков из прошлого Самойловки, которые так же сохранились в машинописном виде в незаконченном и неоформленном до конца варианте.

В 2009 году сотрудники Самойловского краеведческого музея обратились к дочери Ивана Игнатьевича Дмитриевой Лилии Ивановне, с просьбой передать в фонд музея личные вещи, записи нашего уважаемого земляка. Вскоре, мы получили посылку с многочисленными книгами, фотографиями, документами, рукописными текстами, картами. Из Украины, от нашего земляка Затынайко Владимира Тихоновича, мы получили копию неоконченной книги Семеринова Ивана Игнатьевича «Самойловка и самойловцы в недалеком прошлом». Весь материал, собранный Иваном Игнатьевичем, оказался в Самойловке. Перед сотрудниками музея стоит важная задача систематизировать мемуары наших земляков, дополнить фотографиями и документами.

Семеринов Иван Игнатьевич умер 27 марта 1987 года в городе Москве.

 

Источник:

Михайлова О.А. Самойловка и самойловцы в недалеком прошлом / В.И. Грабенко, А.Н. Завитаев, Н.А. Касинов и др. // Из истории Прихоперья и Балашовского уезда. – Балашов: Николаев, 2010. – С. 120-143.

 


[1] Ныне улица называется Пролетарская.

[2] Сошейная – центральная улица Самойловки в начале XIX века, правильное написание Шоссейная.

[3]  Сектор по делам архивов администрации ОМО Самойловского района. Фонд № 64, Опись №1, Ед. хр. №43, лист 16. Из воспоминаний первого комсомольца Самойловки Сокиркина Никифора Осиповича.

[4]  И.Г. Нефедов «Первые комсомольские ячейки слободы Самойловки» //«Строитель коммунизма» орган Самойловского РК КПСС, от 26 октября 1968 года.

[5]  Ныне улица называется имени Ленина.

[6] Ныне город Калининск Саратовской бласти.

[7] И.Г. Нефедов. «Это было в 1921…» // Строитель коммунизма. Орган Самойловского РК КПСС №93. 7 ноября 1965 г.

[8]  18.06.1921 – 12.12.1923 г.г. в составе Саратовской губернии был образован Еланский уезд, в состав которого вошла Самойловская волость. После упразднения Еланского уезда Самойловская волость вновь перешла в Балашовский уезд.